Вот комната. Я жил когда-то в ней.
Вот секретер, ломящийся от книжек.
Подержанная мебель. Я при ней
был вроде наполненья, бедный чижик.

Конспекты лекций. Я тогда учил
придурков, не тоскующих о знанье,
и в виде наказанья получил
путёвку в добровольное изгнанье.

А там такое двигалось вдали,
такие перспективы громоздились,
которые не сбыться не могли,
поэтому, наверное, не сбылись.

Прожив почти полвека на земле,
уже не существующей на свете,
я странником, гуляющим во мгле,
ощупываю вновь предметы эти

и осязаю сдержанную дрожь
вещного исчезающего мира,
который из родного, где живёшь,
стал нежилым, как съёмная квартира.

На нём прикосновенья разных рук
погребены под мусором и пылью.
Не эту ли ты малость, сам-мил-друг,
и предпочёл когда-то изобилью,

исследователь, это ли искал,
в делах серьёзных гребуя расчётом,
из ничего чего-то извлекал,
был два в одном, и cкряжником, и мотом,

зачем-то неслучайно вовлечён
в пространство, где критерии размыты,
где жертва нераздельна с палачом
и все взаимно связаны и квиты,

напрасно износился, облысел,
и в табеле пробелы да баранки,
но, сам себе свой мир, остался цел,
на диво цел, снаружи и с изнанки,

нетронутый снаружи и снутри,
безбашенный как дважды два четыре,
на то, что совершается, смотри,
смотри на всё, что происходит в мире,

на всё великолепье и позор,
почёт свинье, презрение герою,
заведомой неискренности хор,
я из себя стороннего не строю,

смотри, весна цветёт во благо вод,
бесславная, как истина нагая,
и Новый Год настанет и пройдёт,
в себе самом заботу полагая,

ничем не примечательный, поверь,
январь уйдёт в запасники и стоки,
он старую разыскивает дверь,
не сдерживая прежние пороки,

он и гроша не стоит, этот год,
беды не скроет, горя не остудит,
никто его надежды не поймёт,
да и поймёт – расстраиваться будет.