Всё лицо мясисто-красно у Павлуши,
кожа толстая, широкий крупный нос,
лоб бугристый, оттопыренные уши,
подбородок бородавками зарос,

он приехал нынче к деду, друг военный,
с басом хриплым, хохотаньем громовым,
неказистый, волосатый, здоровенный,
всю войну прошёл и выбрался живым.

Дед вернулся без ноги из Сталинграда,
много пил, пока к потере не привык,
а куда ему деваться, жить-то надо,
ведь не вечно заливать за воротник,

сколь ни выпей самогонки, не воротишь
то родное, что не можешь воротить,
вот такую цену горькую ты плотишь,
и пора уж из запоя выходить,

поддержали на селе и в исполкоме,
поспособствовал лекарствами райком,
что же делать, фронт нуждается, и в доме
кто-то должен оставаться мужиком.

Дед нашёл себя в совхозе, в местной школе,
с пацанятами наладил МТС,
и втянулся: мастерские, классы, поле,
маслобойня, сырзавод, плотина, лес,

выживало то село прифронтовое
без работников ещё, без мужиков,
что ни месяц, заливалось в бабьем вое,
прибавляя вдовьих траурных платков,

это всё я знаю только по рассказам,
дед в округе уважаем и ценим,
только вот не понимал мой детский разум,
что военного увязывали с ним,

мною дед воспринимался как гражданский
и ни разу, так сказать, не фронтовик,
а когда упоминал про фронт германский,
думал я, что черпал знания из книг.

Ни одной медали, кроме юбилейных,
и, конечно, Орден Славы Трудовой,
дед затворничал, в делах своих келейных
всё написанное прятал за собой,

о войне проходом, будто понарошку,
иногда про самолёты говорил,
заболел – в бреду переживал бомбёжку,
после каялся – неладное творил,

что до бабушки – она не знала тоже,
чем был занят дед, как в армию попал,
и поэтому, сумняшеся ничтоже,
я такое объясненье накропал:

разбомбили эшелон у Сталинграда,
не пришлось ему с фашистом воевать,
потому-то обошла его награда,
о товарищах рассказов не слыхать,

и вообще война в семье не вспоминалась
никогда, никем, почти без перемен –
дядя Вася с дядей Петей, как-то малость
под закуску выпив, буркнули за плен,

Боже мой, как их старухи осадили,
из застолья просто выгнали взашей,
полчаса потом судили да рядили,
что полезно или нет для малышей.

И пожалте – появляется Павлуша,
заводной, словоохотливый, живой,
тут не только я пришёл его послушать,
бас безудержный и хохот громовой,

он мгновенно перечмокался со всеми,
просто не было товарища верней,
и со мною побеседовал по теме
ловли щук и запеканья окуней,

и к себе располагал он непонятно,
будто всем твоим капризам потакал,
даже рядом находиться с ним приятно,
он же ничьего вниманья не искал,

был Павлуша по-медвежьи элегантен,
заинтересован в каждом рядом с ним,
я узнал его в красивом лейтенанте,
словно увидал я Павла молодым,

он со всеми уже был запанибрата,
все как выстроились нравиться ему…
А звалась команда наша «дьяволята» –
и подмигивает деду моему,

дед сидел на прежнем месте, улыбался,
только будто бы оттаяли глаза,
и на нижних веках – скрыть он не старался –
наворачивалась тёплая слеза,

дед Иван Иваныч был, а стал Ванятка,
Ванька Борзый, Ванька-встанька, друг лихой,
поначалу получалась непонятка:
тот, к кому он обращался – кто такой?

С каждой рюмкой становился будто новый,
что-то на ухо Павлуше стал шептать,
молодой, непритязательный, бедовый,
и проскакивало в речи «мать» да «мать»,

слов таких я в доме никогда не слышал,
в этом плане дед держался молодцом,
и когда на перекур с Павлушей вышел,
видел бабушку с нахмуренным лицом.

Вместе с ними проскользнул я на крылечко,
чтобы деда о беде предупредить –
что там! Мне не дали вымолвить словечка,
неча, дескать, огороды городить,

забасил, меня тетёшкая, Павлуша,
дед как родственник отвесил щелбана,
ты, внучок, сиди молчи и взрослых слушай,
так, глядишь, слегка сойдёшь за пацана,

а не то чего удумал, будто баба –
бегать с ябедой за дедом по пятам,
тут Павлуша табаком дыхнул неслабо:
ты не ссы, малой, я затянуться дам.

На моих глазах степенный деда Ваня
превращался в деревенскую шпану,
я сидел при них как окунь на кукане,
поглощая папиросную волну,

а они вели неспешно разговоры
меж собою на особом языке,
мне запомнилось про меловые горы
и про парня, утонувшего в реке,

в их рассказах все товарищи тонули,
все пропавшие отправились ко дну,
помолчали, затянулись и вздохнули,
и нарушили опять же тишину,

дед божился, что не без вести пропали,
на глазах его барахтались в воде,
понял я: они с Павлушей воевали
по-серьёзному, но неизвестно где,

и Павлуша деду: извини, в запале
не случилось до конца тебя спасти,
только вовремя, похоже, откопали
и заставили до города везти,

так что выжил – ну и ладно, слава Богу,
скольких вовремя отрыть не удалось,
не забуду сталинградскую дорогу,
прошиваемую танками насквозь.

Помолчали. Тут уж точно помолчали
так молчали очень долго. Я уснул,
помню, как меня ворочали, качали,
полусонного пристроили на стул,

помню, как проснулся дома на диване
у покрытого объедками стола,
заливалась мандолина деда Вани,
вся компания на улицу ушла,

я обдумывал услышанное, словно
чью-то исповедь, доверенную мне,
так всё чудилось нестрашно и бескровно,
как, наверное, бывает лишь во сне,

проносились ясно видимые пули,
на речном песке печатались следы,
не взаправду люди радостно тонули,
вылупляясь, как цыплята, из воды,

в эту воду, что ушла и отшумела,
вторгся бабушкин, похоже, сиплый храп,
возвращался я к реальности несмело,
из Морфеевых выпутываясь лап,

как не в фокусе, размыто и нерезко,
собеседники сидели за вином,
колыхалась кружевная занавеска,
нависая над распахнутым окном,

говорил Павлуша очень тихим басом,
я его, признаться, сразу не узнал,
как он с орденским своим иконостасом
в пятьдесят втором вернулся на Урал,

как его там поначалу привечали
так тепло, что было чудно самому,
по одёжке, как положено, встречали,
провожали вот совсем не по уму.

Тут немного отвлекаемся: по пьяни,
так Павлуша утверждал, не по злобе
в сорок третьем он стрелялся в ресторане
с лейтенантом – выбрал равного себе,

за каким они в товарища палили,
кто всё начал, кто в ответную стрелял,
видно, что-то мужики не поделили,
может быть, кого-то – он не уточнял,

Павла, по словам, немного зацепило,
не ответил Паша, в потолок паля,
раскурили трубку мира два дебила,
только это не спасло от патруля,

и в итоге всё закончилось штрафбатом,
оба кровью зачеркнули приговор,
на войне хреново быть невиноватым,
и неважно, что считает прокурор.

Понял я: Павлуша не был чужд бахвальству,
обходил он неудобные углы,
что-то в Паше не понравилось начальству,
может быть, чего мутил из-под полы,

или, может быть, несдержан был и резок,
не желая угождать тыловикам,
наплевал кому-то в душу, и в довесок
навалял обиженному по бокам,

в общем, видимо, Павлуша с буйным нравом –
а уже вполне понятно, что за нрав, –
понукаемый советчиком лукавым,
наворочал дел, возможно, был неправ,

и начальники отчаянные, смело
получив на то надёжное «добро»,
ресторанное позорящее дело
порешили рассмотреть на партбюро.

Взвыл Павлуша, дескать, было ж наказанье,
на штрафбат меня отправил трибунал,
получи теперь партийное взысканье –
так ему ответил штатский генерал.

Вот за выстрелы в далёком сорок третьем –
по-другому, видно, было не с руки, –
обойдённые военным лихолетьем,
озадачили Павлушу земляки,

в общем, вытурили с партии Павлушу,
посейчас, когда об этом вспоминал,
рефлексировал он в бога, мать и в душу,
но такой, увы, безрадостный финал.

Тут уже и дед за друга возмутился,
добавляя непечатные слова:
что же ты, Павлуша, не восстановился,
мы поможем, у тебя же все права,

в парткомиссию ручательства представим,
раздраконим этих чёртовых собак,
эх, Павлуха, был бы жив товарищ Сталин,
а сейчас, куда ни глянешь, всё не так.

Он рыдал, Павлуша, пьяными слезами,
было тягостно и страшно за него,
«эту партию мы создавали сами,
знаешь, светлого просило естество,

ты представь, что немец на бросок гранаты,
пара сотен метров до речной волны,
званий, наций нет, мы русские солдаты,
те, кто выжил, чем-то вместе сведены,

это партия, она была святая,
каждый думал, что, наверное, умрёт,
ты ведь помнишь ощущение, взлетая,
что в бессрочный отправляешься полёт,

вот и я в полёт отправился бессрочный,
приземлённый, никудышный, несвятой,
только партия была опорой прочной
и товарищи с их честной простотой».

Вот примерно так рассказывал Павлуша,
но бессвязней, непонятней и грубей,
я его, буквально холодея, слушал,
и жалел, и возмущался, хоть убей.

«Знаешь, в партию вступал я в Сталинграде,
вся страна тогда стояла на кону,
принимали меня люди, а не бляди,
за спиною продававшие страну,

ладно, пусть они бойцы передовые
трудового фронта, ладно, наплевать,
мне товарищи, давно уж неживые,
не позволят в эту партию вступать».

До рассвета говорили, говорили,
счёт бутылкам не вели уже давно,
выходили и на улице курили,
а потом дымить устроились в окно,

тут уж бабушка проснулась, заругалась,
но, поближе присмотревшись, поняла
всю их скорбную мужицкую усталость,
на столе чуть-чуть убралась и ушла.

Мне Павлуша в память врезался и в душу,
никого уже из них на свете нет,
но, признаться, я цитирую Павлушу,
им как будто бы озвученный ответ,

может быть, его и не было, ответа,
может быть, он всё потом насочинял:
кто из вас, тыловиков, из пистолета
в сорок третьем хоть куда-нибудь стрелял