Он был медлителен и молчалив,
с излишним весом, но неутомим,
как будто что-то, связанное с ним,
и обеспечивало сил прилив,

оружия с собою не носил,
как правило, в багажнике держал,
пред тем как положить, так разряжал,
а вообще какой-то странный был.

Болтали мы с бойцами, и они –
я до сих пор не верю до конца, –
душа простого русского бойца
поэзии и музыке сродни,

заматеревший русский офицер
«Онегина» читает наизусть,
все главы, представляете, и пусть
мне говорят, что это не пример,

но я-то знал, что в обществе Святых
Святым я помогаю, эту честь
я заслужил, а значит, что-то есть
во мне помимо дней моих пустых,

молчун, как полагается, молчал,
дремал, не вовлекаясь в разговор,
и на него, как раньше до сих пор,
внимания никто не обращал.

Потом остались как-то мы вдвоём,
и слышу голос, словно в пустоту:
считаю дни, когда же я уйду
к жене и детям в городе моём,

там на зачистке было, на Тернах,
отсюда, знаешь, очень далеко,
и позабыть такое нелегко,
заматерился: не забуду, на х..,

я этот блик почувствовал виском,
и сразу вниз, за угол и в ответ,
чутка пождал, просёк: ответа нет,
да и не будет, точно с сердца ком,

и долго пробирался ко стрелку,
настраивая пацанов на цель,
и вот в очередную вижу щель:
лежит и дёргается на боку,

неладное почуял, что сказать,
и подходил с опаскою, как вор,
я не боялся, не о том разбор,
а страх почувствовал, е…. мать,

короче, слышь, я бабу причесал,
и сразу понял – больше не могу,
я ей попал в надбровную дугу,
она скончалась через полчаса.

Закончился на этом слов запас,
он будто спал, молчание храня,
всего два раза ездил у меня,
а разговаривал всего лишь раз.