Amigo el que yo más quería
venid al alba del día.

Amigo el que yo más amaba
venid a la luz del alba.

Я умер утром, около шести,
от скверной раны, в запустелом месте,
и, вероятно, траурные вести
до Вас не потрудились довести.

Там часто умирали по ночам.
Барачный мрак был до удушья вязок,
и гной сочился из-под перевязок.
Я этого уже не замечал.

Сознание захлёстывала боль
такая нестерпимая и злая,
что я себя не помнил, умирая,
подробности не зная за собой.

И было устремление одно –
тянуться всем измучившимся телом
в ту сторону, где в чём-то смутно-белом
в полумраке угадывал окно,

пытаясь докоснуться до него,
утешиться, понять его рукою,
когда неутолимою тоскою
внезапно пронизало существо,

перед глазами разорвался свет,
и в этом взрыве всё – и боль, и жалость, –
в один клубок свернулось и смешалось,
и, разом выгнувшись, сошло на нет.

А это расставался я с собой,
вернее, тем, что мною раньше было,
и память, угасая, совместила
укол рассвета с утренней трубой,

и в воздухе рассыпалась, звеня,
кансьона, не дожита, не допета.
Я снова уходил в луче рассвета,
и чей-то голос спрашивал меня.