Оттоманская чёрная грусть
в пробуждения час
пронизала меня
топором, приникающим к плахе.

В это раннее утро
я странную птицу услышал во сне:
человеческой речи подобно
лилось её пенье.

Долго голос её говорил
об ослепшем седом старике,
полуграмотном добром монахе,

что качал в колыбели меня,
и псалмы мне вполголоса пел,
и капризы мои выносил
в стариковском привычном терпенье.

Но не только его одного:
вместе с ним вспоминал я другого.
Птичий голос ко мне доходил
всё слабее и глуше. Когда

я проснулся совсем, наконец,
птичий голос уже отзвучал,
только нота военного горна,
замирая, дрожала в саду,

словно в утреннем воздухе таял свинец…